Хомяков «Светлое Воскресение»

— Чего бы я ни дала, чтобы думать иначе, — продолжала она, — то Бог один ведает, но я знаю свой долг. Будь Вы свободны, Вы не отдали бы руку бедной девушке, которая не принесёт Вам ничего, кроме забот и лишних издержек, и даже, если бы Вы уступили минуте увлечения, не принёс ли бы Вам следующий же день раскаяние и упрёки в Вашей слабости. Бог да благословит Ваше будущее; возвращаю Вам Ваше слово от чистого сердца во имя того, которого оно любило, и кого уже нет более.

… Вдруг всё исчезло.

— Призрак! – сказал Скруг. – Я не хочу больше твоих видений, веди меня домой, что за радость тебе мучить мою бедную душу?

— Ещё одну тень, — сказал Дух.

— Будет, умоляю тебя!..

Но противиться было нечего. Призрак схватил его за руку, и они очутились в комнате, не очень большой и убранной, не с особенною роскошью, но всё в ней говорило о семейной жизни, довольстве и счастии. Подле камина сидела молодая прекрасная девушка, едва вошедшая в тот счастливый возраст, где сходятся все светлые лучи нашей жизни в одно радужное сияние, когда душа ещё не рассталась с благоухающей прелестию и весёлой беззаботностию детства, но уже видит перед собой другие, более зрелые образы и просится в иной мир, к иным радостям, и всё ей так светло и радужно в туманной дали… Она до того была похожа на девушку, которую мы сейчас только оставили, что Скруг уже готов был принять её за то же видение, только моложе и прекраснее, но вошла мать, и он узнал в ней свою бывшую невесту. В комнате шум был страшный, в ней было больше детей, чем Скруг мог перечесть в своём замешательстве, и каждый шумел и кричал по-своему, но остановить было некому. Видно было, что ради Светлого Воскресения мать оставляла их веселиться и встречать его по-своему. Она весело улыбалась, следя за ними глазами, а молодая девушка наконец не высидела, встала и начала бегать вместе с детьми. Но вот зазвенел колокольчик; все бросились к двери, кто первый поцелует воротившегося отца и скажет ему весёлое «Христос Воскресе». За ним шёл старый слуга с корзиной игрушек, фарфоровых, восковых и всяких яичек. Пошли новые радостные клики. Кто дёргал отца за полы платья, кто карабкался ему на шею, кто тащил к матери, чтобы показать во всём торжестве новую полученную игрушку. Наконец, все эти маленькие курчавые головки занялись каждая своим подарком и притихли.

Скруг между тем становился всё внимательнее… Хозяин дома, поцеловав и усадив всех детей, обнял с нежностию старшую дочь и сел возле неё и матери у камина. Тогда Скруг подумал, что такое же создание, прелестное и полное надежд, могло бы также назвать его отцом и расцвести весенним благоухающим цветом на зимнем поле его жизни… о, тогда он тяжело вздохнул, и у него потемнело в глазах.

— Маша. – сказал муж, обращаясь к жене с улыбкой. – Я видел вчера твоего старого приятеля; отгадай, кого?

— Кого же? Прав не знаю. Разве, — прибавила она смеясь, — господина Скруга?

— Да, именно, Скруга. Я проходил мимо его конторы, когда выносили гроб его товарища.

— Бедный, теперь он свершено один на всём белом свете… — и невольная тень набежала на её лицо.

— Дух, — сказал Скруг дрожащим голосом, — скорей веди меня отсюда.

— Вы сами знаете, что это лишь тени всего, давно почившего. Чем же я виноват, что оно было так, а не иначе?

— Уведи меня! – вскричал Скруг в отчаянии, — я не могу дольше вынести…

Он повернулся к призраку, но, видя, что тот стоит неподвижно, и светящаяся диадема блестит ярче, чем когда-либо, с отчаянием бросился на него, вырвал шляпу и накинул ему на голову.

Но чудесный свет всё ярче и ярче светил из-под  шляпы, и Скруг, после долгой неравной борьбы, очутился на своей постели. Он повернулся на бок и крепко заснул.

Глава 3

 Когда он проснулся, снова было темно и било три четверти. Бой часов возвратил его к ожиданию нового гостя. Он собрался с духом и решился храбро выжидать будущего посетителя, отдёрнул занавески и в оба глаза смотрел перед собою. Наконец, пробило час…

Странный красноватый свет показался из другой комнаты. Скруг долго выглядывался и вслушивался, но ничего особенного слышно и видно не было. Наконец, после долгого ожидания, к нему очень естественно пришла другая, более земная забота. Уж не пожар ли в доме? С этим вместе он надел туфли и подошёл к двери, но едва он дотронулся до ручки, как громкий странный голос назвал его по имени:

— Скруг! Позвольте с Вами покороче познакомиться.

Посреди комнаты стоял странный светящийся призрак, протянув ему руку. Его накрывала простая белая мантия, но он весь был прозрачен и озарён каким-то странным белым огнём, все его черты беспрестанно изменялись, каждый член и мускул был в непрестанном движении, так что глаз не мог уловить ни одной черты и ни одного движения. Тысяча различных неуловимых образов отражались и проходили как тени в его прозрачном облике, но на всех этих образах чувствовалась какая-то радость и что-то весёлое в каждой убегающей линии.

— Я Дух настоящего, — сказал он. – Каждое мгновение уносит меня в вечность и снова возвращает из неё; во мне проходит и отражается всё мутное неуловимое настоящее людей со всем их горем и их радостями, чтобы после застынуть в вечность прошедшего… Теперь ты видишь одни радостные, приветливые тени, но потому только, что нет той христианской души на земле, которая бы не радовалась и не приветствовала своего воскресшего Спасителя. О, если бы всегда было такое ликующее настоящее и не менялось ежеминутно светом и тьмою…

— Дух, — сказал Скруг с почтительным поклоном, — ты, я знаю, недаром пришёл ко мне; веди же меня куда хочешь! Еще прошлую ночь я следовал за твоим товарищем из одного принуждения, но я получил вчера урок, которому не остаться втуне, и теперь я всюду готов за тобою, чтобы воспользоваться новым уроком.

Дух взял его за руку, и они очутились на улице. Длинные ряды вытянутых во фрунт домов смотрели ещё скучнее и однообразнее в полусвете рассветающего утра на широкие, пустые, бесконечно длинные улицы. Наконец, они вышли на большую набережную. Заря багровела на небе и багровым румянцем покрывала ледяные громады, которые с треском и громом нёс на себе широкий и могучий, как море, разлив большой реки.

Долго и в странном раздумье стоял Скруг над рекою. Может быть, впервые после стольких лет взглянул он приветливо на Божий мир, и, может быть, никогда ещё не казался ему этот Божий мир так чуден и светел… Светлей и благодатней казалось солнце, прозрачней, чище, благословенней небеса… и как мелки, как ничтожны показались ему тогда все богатства и всё золото людей, в котором ещё недавно он полагал всю душу, как отворотился он тогда от этих пышных палат, которым ещё недавно так завидовал.

Но солнце было уже высоко, и они пошли далее. Вожатый Скруга остановился у небольшого низенького флигеля. То было жилище Фёдора Ивановича Кричева, секретаря Скруга.

— Подумайте только о том, господин Скруг, — заметил с улыбкою призрак, всходя на порог, — Ваш секретарь получает только 30 рублей в месяц, и мы удостаиваем его чести нашего посещения.

И вот они невидимками вошли в переднюю большую комнату.

Хозяйка, чисто, но бедно одетая, в не раз перешитом платье и в белом накрахмаленном чепчике накрывала на стол с одною из своих старших дочерей, а г-н Пётр Кричев тревожно ловил зубами концы отцовского длинного воротничка, в котором его нарядили для праздника.

— Что же это сделалось с нашими? – сказала Матрёна Васильевна, — с вашим отцом, маленьким Стёпой и Марфой?

— Мама, Марфа пришла! – кричали маленькие дети.

— Бог с тобой, что ж ты так запоздала, Марфуша, говорила мать, целуя её и снимая большой платок с головы.

— Столько было дела, чтобы сделать всю работу к празднику, матушка.

— Ну, Бог с тобой, садись у печки и погрейся.

— А вот и батюшка идёт, — кричали маленькие дети. – Марфуша, спрячься, спрячься!

Она спряталась, и вот вошёл наш знакомый Фёдор Иванович. Когда-то синий, а теперь уже поседелый сюртук был вычищен до невозможности; на руках он нёс маленького Стёпу, — но увы: у бедного, ещё крошечного Стёпы маленькая деревяшка моталась вместо ноги.

— Но где же Марфа? – сказал отец, оглядываясь.

— Ещё не приходила! – и как бы тень прошла на его весёлом, дотоле беззаботном лице.

Марфуша это заметила, и ей стало больно, что, хотя в шутку, огорчила отца; и, не дожидаясь более, выскочила из-за двери и бросилась к нему в объятия; а меньшие дети возились между тем около Стёпы и тащили его в кухню, чтобы прислушаться, как шипело порожное в горшке.

— А как вёл себя Стёпа в церкви? – спросила мать.

— Он был золото, а не ребёнок; и какие странные мысли иногда бродят у него в головёнке… Шедши домой, он мне сказал, что, верно, тем, кто был в церкви, весело было вспомнить, глядя на него, маленького калеку, о том, кто возвращал зрение слепым, ноги и руки хромым и увечным. – Голос отца дрожал, когда он это рассказывал, и задрожал ещё более, когда послышался частый стук по полу меленькой деревяшки.

Кричев заворотил рукава, как будто эти рукава могли ещё более засалиться, и начал мешать какую-то подливку к жаркому. Петруша чистил картофель, Марфа перетирала тарелки. Сам Кричев взял к себе маленького Стёпу и посадил возле себя на конце стола. Меньшие дети расставляли всем стулья, не забывая в том числе и себя, и, рассевшись по местам, едва не проглотили ложки в ожидании, когда им достанется тарелка горячей вкусной похлёбки. Наконец всё было готово, молитва прочтена, и сели за стол. Когда похлёбка была съедена, принялись, разумеется, не мешкая, за жаркое. Последовало ещё каких-то два блюда, одно, кажется, молочное, а другое – сладкий пирог, и затем обед был закончен. Все были сыты донельзя, и каждый был доволен и счастлив, как только могут быть счастливы на этом свете, и, начиная с отца до самого Стёпы, каждый по-своему благодарил мать и рассыпался в похвалах её искусству.

Со стола было убрано, поданы были пряники, изюм и орехи, а Петруша поставил перед отцом бутылку наливки.

— Счастливо провести всем нам праздник, мои дорогие; да благословит Господь каждого из вас.

Каждому была налита наливка, смотря по его летам, и все отвечали в один голос на поздравление отца.

— Бог да благословит каждого из нас, — повторил маленький Стёпа после всех.

Он сидел рядом с отцом на высоком маленьком стуле. Отец держал его за маленькую сухую ручонку, как будто боялся, что его скоро отнимут от него.

— Дух, — сказал Скруг с участием, которого, может быть, никогда ещё не чувствовал. – Скажи мне, будет ли жить маленький Стёпа?

— Видел ли ты, как чёрный ворон опустился на трубу, когда мы подходили, и жалобно прокаркал три раза? Если будущее не изменит то, что приготовила неизменно текущая река жизни, этому ребёнку не жить.

— О нет! Скажи, что его пощадит судьба!

— Говорю тебе, что если не изменит будущее, ему не видать больше ни одного из моих светлых братий, да что же, — продолжал Дух, — если ему суждено умереть, — чем скорее, тем лучше избавить общество от излишка народонаселения и бедную семью от лишнего бесполезного члена, которого она должна кормить и содержать?

Скруг повесил голову, когда услыхал свои обычные слова, повторенные Духом. Он весь был полон раскаяния и горького чувства.

— Человек, — продолжал Дух, — если только в тебе есть человеческое сердце, а не камень, останови твою грешную мысль и грешное слово, пока ты не узнал, где излишек, и в чём он, и есть ли что лишнее у Господа!

— Здоровье господина Скруга, — сказал господин Кричев. – Всё-таки на поверку он виновник всего празднества.

— Вправду виновник праздника! – сказала жена его, вся покрасневши. – Разве потому, что он отсчитывает тебе твои трудовые тридцать рублей, да, кажется, они вовсе не даром тебе достаются! Я бы желала, чтобы он здесь был: уж я бы насказала ему!..

— Вспомни, душа моя, — сказал Кричев, покачав головой, — Светлое Воскресение!

— Так пью же за его здоровье, — но в честь твою и Светлого Праздника, а совсем не его. Много лет ему здравствовать и во всяком благополучии.

Дети выпили также за его здоровье. То была первая минута во всём, в которую не было того радушного весёлого вида на всех лицах. Стёпа выпил последний, но и тот как-то с неохотой за здоровье такого недоброго человека.

Имя Скруга было страшилом для всей семьи: его достаточно было, чтобы каждый от мала до велика почувствовал себя в дурном духе на целые десять минут. Но зато после этих десяти минут они стали ещё вдесятеро веселее, оттого только, что с души отлегло противное имя Скруга.

Потом отец начал рассказывать, что он имеет в виду место для Петруши, которое будет ему приносить два целковых в месяц. При этом маленькие Кричевы подняли страшный хохот от одной мысли, что Петруша скоро будет деловым человеком, и сам Петруша в глубоком размышлении выглядывал из-за огромных воротничков, рассчитывая, какое сделать употребление из таких огромных доходов? Марфа, которая была в учении в швеях, также рассказала про своё житьё-бытьё. Между тем беспрестанно щёлкали орехи, заедаемые пряниками, а иногда маленький Стёпа запевал тоненьким голосом про маленького мальчика, которого занесло снегом; у него был маленький жалобный голосок, но, право, он пел совсем недурно.

Во всём этом не было ничего особенного. Семья эта не отличалась красотою, в детях не было ничего особенно миловидного, все они были дурно одеты, у кого на башмаках или на локтях были заплаты, — но они умели быть счастливыми, были довольны собой и друг другом и благодарны судьбе за то немногое, что она давала им, не завидуя тем, кто имел больше. Казалось, что маленький кружок становился всё веселее…

Наконец, Скруг почувствовал на себе лёгкое прикосновение своего товарища. Уходя, он не раз оглянулся на каждого, а особливо на маленького Стёпу.

Дух спешил далее и велел Скругу держаться крепче за его мантию, — и вот они понеслись вдоль долины всё дальше и дальше, и, наконец, завиднелось море, и, к ужасу Скруга, пока он не успел оглянуться, земля уже осталась за ними. Кругом видны были лишь тёмные ряды высоких скал а страшный прибой волн белыми валами крутил, бил и ревел среди отмелей и надводных пещер.

На одной из этих страшных пустынных скал стоял одинокий маяк. Но даже и здесь два сторожа, приставленные к маяку, развели в небольшой комнатке, помещавшейся в стенах его, огонь больше обыкновенного, который бросал сквозь узенькое окошко светлую длинную полосу вдоль скачущих волн и засвечал их белые гребни. Они сидели за большим столом посредине и пили за здоровье друг друга и в честь Светлого Праздника.

Но, к великому удивлению Скруга, пока, прислушиваясь к завыванию ветра, он вдумывался в торжественность минуты, когда он нёсся среди безмолвного мрака над зияющей бездной, вдруг раздался рядом с ним весёлый громкий хохот. И ещё больше было его удивление, когда он узнал в нём голос своего племянника и увидал себя в тёплой, ярко освещённой комнате. Дух стоял рядом и насмешливо улыбался ему, приветливо глядя на его племянника.

— Ха-ха-ха! Ха-ха-ха! – смеялся племянник Скруга. Мы уверены, что нет другого человека в мире с таким радушным, звонким смехом от всей души, как этот племянник господина Скруга.

— Право, говоря вам, — кричал, задыхаясь, Скругов племянник, — право, он сказал мне, что Светлое Воскресение – «всё пустяки», и что он всех бы нас, кто его празднует, повесил на одной осине!!!

— Тем хуже и стыднее для него, Дмитрий, — сказала, наконец, его жена с негодованием.

Она была очень хороша собой, но ещё более мила, чем хороша.

— Одно только можно сказать про него: что он пресмешной, брюзгливый старикашка! – продолжал её муж. – Впрочем, он сам себе довольно наказывает, так что мне ещё быть против него, право, грешно.

— Он, должно быть, очень богат, Дмитрий. По крайней мере, ты мне всегда так говорил, — заметила его жена.

— Что нам за дело до этого, моя милая. Его богатство при нём и ему самому не впрок; он не делает с ним добра ни себе, ни другим, сам живёт как последний нищий и даже не имеет утешения думать, что это богатство когда-нибудь, хотя другим, пригодится: нам с тобой или нашим будущим детям, — потому что он никого не любит, и нас не больше других. А к тому, что я уже сказал о дядюшке Скруге, прибавлю ещё, что если он отказывается от нашего общества, то потеряет, кроме обеда, ещё несколько весёлых часов, которых ему уже не возвратить, и несколько весёлых товарищей для праздника, каких ему не отыскать с фонарём на улице или в своей пыльной норе. Впрочем, хочет он или не хочет, а я буду каждый год поздравлять его с праздником и приглашать к себе: потому что он мне просто жалок. Пусть он зовёт себе Светлое Воскресение пустяками и смеётся надо мной, сколько душе угодно, но он не помешает мне год за годом в срок являться к нему и с тем же весёлым лицом просить к себе на Светлое Воскресение. Хоть если бы удалось мне когда-нибудь настроить его, чтобы он оставил после себя какую-нибудь тысячу рублей своему бедному секретарю! Впрочем, кажется, что вчера мне уже удалось разжалобить его почти до слёз.

При мысли о плачущем Скруге он снова готов был хохотать по-прежнему, и вся весёлая компания вслед за ним.

Между тем был подан чай, а после чаю была музыка, потому что все они принадлежали к так называемой музыкальной семье. Молодая хозяйка играла очень недурно на фортепиано и между другими мотивами сыграла одну простую небольшую арию (которую часто певало когда-то дитя, которое приезжало за молодым Скругом, чтобы взять его из школы). Песенка эта, казалось, была так проста и такой безделицей, что всякий тог бы насвистать её в две минуты, но когда прозвучали перед Скругом эти родные, так давно не звучавшие душе его звуки, тогда всё, что воскресили для него эти две ночи, снова проснулось перед ним, живее и ярче, чем когда-либо… Слёзы невольно навернулись на глаза, и ему стало так легко на душе… И он подумал тогда, что если бы в старые годы он чаще прислушивался к этим звукам, то он иначе бы воспитал свою жизнь, для иного счастия и иных радостей…

Не весь вечер был, однако же, посвящён музыке. Потом пошли фанты, игла в вопросы и ответы, шарады, загадки и пр., и во всех этих играх, к скрытой радости её мужа, всех милее загадывала и отвечала молодая хозяйка, хотя её сёстры и кузины были также очень остроумные девицы. Всех их было человек двенадцать, старых и молодых, считая в том числе Скруга, и Духа, который никогда не был ни стар, ни молод. И все они, старый и малый, принимали живейшее участие в игре, и далее Скруг, забывая, что он тут невидимка и голос его не может быть слышен, до того увлекался общим веселием, что иногда сам предлагал загадки и ждал очень простодушно ответа; или отгадывал за других, и часто очень удачно. По природе Скруг был очень остроумен и, как видно было, ещё не успел притупить всех своих общественных способностей.

Его вожатый был очень доволен своим товарищем, видя его в таком весёлом расположении духа, и уже спешил далее, но Скруг, как ребёнок начал упрашивать его ещё погодить, хоть крошечку, пока не разъедутся гости. Но на это он получил строгий ответ: «Нельзя».

— Вот новая игра, ещё хоть полчасочка, умоляя вас!

То была игра в «да и нет». Его племянник должен был что-нибудь задумать, все другие отгадывали, а он отвечал: да и нет. И вот посыпались на него отовсюду сотни вопросов, положительно утверждавших, что он теперь думал о звере, и скорее о лютом звере, который иногда ворчал и огрызался, а иногда и говорил, и живёт в одном городе с ними, но, однако ж, не в зверинце, и никто его не показывает за деньги, ходит он иногда по улицам, но не на рынок или на бойню, и что это были не лошадь, ни корова, ни осёл, ни бык, ни тигр, ни собака, ни кошка, ни даже медведь. С каждый новым вопросом такого рода с молодым хозяином делался новый припадок хохота, так что, наконец, он должен был лечь на диван, чтобы отдышаться немного. Наконец, одна из сестёр его жены, которая была потолще и уже в летах, впала в такой же припадок и закричала сквозь слёзы:

— Я нашла, Дмитрий! Я нашла!

— Что же такое?

— Твой дядюшка Скру-у-у-у-уг! Действительно, это был он, но на это справедливо заметили некоторые, что на вопрос: не медведь ли? – следовало бы ответить: да; тем более, что следующего ответа – нет – было бы достаточно, чтобы отвратить мысль от дядюшки Скруга, если, положим, кто и попал на неё.

— Он, однако же, доставил нам случай немало позабавиться сегодня, сам не зная того, — сказал племянник, — и было бы великой неблагодарностию с нашей стороны не выпить за его здоровье.

Все рюмки были тотчас налиты и – «За здоровье дядюшки Скруга!» — раздалось отовсюду.

— Весело ему отпраздновать и многие, многие лета… — продолжал его племянник. – Он бы и не принял моего поздравления. Но мы всё-таки – пьём за его здоровье!

А между тем дядюшке Скругу стало самому так весело и так легко на сердце, что он уже готов был взять рюмку и поблагодарить их громким тостом… что, вероятно, их немало перепугало бы, — но Дух не дал ему времени. Всё исчезло с последним словом его племянника, и снова они очутились где-то.

Многое они видели, далеко носились и много посетили всяких жилищ, богатых и бедных. Они входили в работные дома и тюрьмы, где гнездится и черствеет преступление, в притоны развратной нищеты и порока; но… и здесь душа, казалось, сбросила, хотя не на долгий срок, чёрствую кору, в которую её одела привычка порока…

Долго и с быстротою мысли они носились по тёмной ночи и влажному воздуху.

Но вдруг пробило двенадцать, Дух и всё исчезло; он снова очутился в своей комнате, и при последнем ударе колокола вспомнил о предсказании Марлева, и, подняв глаза, увидел перед собой торжественный призрак, окутанный с ног до головы в чёрный саван, и, как туман стелется по полю, несшийся к нему навстречу.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *