Хомяков «Светлое Воскресение»

Глава 4

 Дух приближался тихо, торжественно и безмолвно. Когда он подошёл к нему, Скруг невольно упал на колени, ибо в самом воздухе он, казалось, разливал вокруг себя мрак и таинственность. Он весь был закрыт чёрною мантиею, которая скрывала от Скруга его голову, лицо и фигуру, так что видна была одна повелительно распростёртая рука. И если бы не эта рука, то трудно было бы отличить его от густого мрака, в котором он двигался.

Скруг мог разобрать только, что призрак был высокого, величественного стану. Он стоял молча и недвижимо, и его присутствие невольно наполняло Скруга каким-то благоговейным страхом.

— Я перед Духом будущего? – спросил Скруг.

Дух не отвечал, но указал рукою вперёд.

— Ты мне покажешь тени того, чему ещё быть впереди! Так ли, Дух? – продолжал Скруг.

Верхняя часть савана сжалась на минуту в складки, как будто казалось, что Дух кивнул головой. Другого ответа не было.

Хотя Скруг уже успел привыкнуть к обществу Духов, но им овладел такой страх перед этой новой безмолвной тенью, что ноги дрожали под ним, и он чувствовал себя едва в состоянии за ним следовать. Дух приостановился на минуту, как будто заметив это и давая ему время оправиться; но Скругу вовсе не бело легче от такой благосклонности Духа. Его пронизал такой-то тёмный ужас при одной мысли, что из-за чёрного савана на него устремлены два блестящих таинственных глаза…

— Дух будущего! – вскрикнул Скруг. – Я боюсь тебя больше обеих теней, твоих предшественниц; но я знаю: ты пришёл ко мне с добрым намерением, и сам я надеюсь быть скоро другим человеком, и потому готов всюду за тобой с благодарным лёгким сердцем.

Но ответа снова не было, и рука только показала пальцем прямо вперёд.

— Веди же, — сказал Скруг, — веди, ночь коротка и время дорого; я знаю это, веди же, призрак.

Дух понёсся, и за ним некая другая невидимая сила схватила и повлекла Скруга.

Нельзя сказать, чтобы они вошли в город, потому что, казалось, дома и улицы сами собой вырастали из земли вокруг них и снова исчезали вслед за ними. Наконец, они очутились на бирже, среди купцов, которые спешили туда и отсюда, звенели золотом в кошельках, толковали о делах своих или смотрели на часы, перебирая в руках толстые золотые печати. И всё так же, как и всегда… и как часто сам Скруг видал такую сцену и бывал в ней актёром. Дух остановился пред одним небольшим кружком.

— Нет, — говорил один толстый господин с выпятившимся подбородком, — я хорошенько не знаю этого, только знаю что он умер.

— Когда умер? – спросил другой.

— В эту ночь, кажется.

— Что с ним такое было? – спросил третий, взяв значительную щепоть табаку из толстой золотой табакерки. – Я уже думал, что он никогда не умрёт.

— Бог весть что, — сказал первый, зевая.

— Что сделал он со своими деньгами? – спросил подошедший господин с красным лицом и толстым, сизым, почти висевшим носом, точно у индюка.

— Я ничего не слыхал, — сказал, снова зевая, господин с длинным подбородком. – Знаю только, что мне они не достанутся и что на похороны свои он, вероятно, тоже многого не истратит; да и правда: некому пойти на них.

— А что бы нам всем отправиться компанией? – заметил другой, смеясь.

— Я бы пошёл, если бы знал, что будет хороший завтрак, — отвечал господин с отвислым носом.

— Да ему и в гробу не соснётся при одной мысли, что угощают нас на его похоронах, когда и от живого никто не видал рюмки водки или куска хлеба закусить поутру, — заметил кто-то.

С этими словами поднялся новый хохот.

Все разговаривавшие, однако ж, разошлись. То были все знакомые Скруга. И он уже собирался спросить Духа объяснения, что значили эти толки, но призрак понёсся далее вдоль улицы.

Скруг увидал себя в отдаленной части города, в которой прежде этого никогда не бывал и знал её только по её дурной славе. В одном из закоулков глухого переулка они остановились перед полурастворённою дверью, из-за которой выглядывала старая оборванная фигура, сидевшая на прилавке, а около неё были навалены целые кучи всяких грязных лохмотий, ломанного железа, битого стекла и всякой тому подобной дряни.

Скруг и призрак остановились перед дверью в ту самую минуту, как в неё прокрадывалась закутанная в платок женщина с толстым узлом под мышкой. Но едва она взошла, как другая женщина с таким же узлом тихонько прокралась вслед за нею. Казалось, они очень удивились, когда увидели себя друг против друга, но, наконец, кончили громким хохотом, к которому скоро присоединился и сам хозяин.

— Надо же, случай такой, чтоб мы сошлись обе здесь, вот уж судьба так судьба! – говорила одна из них.

— Вы, кажется, не могли встретиться в лучшем месте, — отвечал хозяин, — и все мы, надеюсь, старые знакомые!

— Ну, а теперь к делу. Развяжи-ка этот узелок, дядюшка Фёдорыч, и говори прямо, что дашь.

 Узел был развязан, в нём были полотенца, салфетки, несколько серебряных ложек и старых сапог. Дядюшка Фёдорыч записал на стекле, чего стоит каждая вещь, счёл итог и объявил его: «И больше ни полушки, хоть лопнуть; и то много передаю вам из одной учтивости, а будете просить больше, так и этого не дам». Дело было тотчас улажено без дальнейших споров, и деньги отсчитаны.

— Ну, теперь мой узелок, — обратилась к нему другая женщина.

И он вытащил из него какой-то толстый, тяжёлый свиток.

— Ну что это? Занавески с постели?

— Да, занавески, — отвечала она со смехом.

— И ты стащила их, пока он ещё лежал на ней?

— А почему же нет? Да смотри не закапай его одеяла и рубашку.

— Его одеяла?

— А чьи же бы ты думал? Он и без них не простудится! Да уж, нечего перевёртывать рубашку, не найдёшь ни одной дырочки; это самая лучшая, какая была у него, да ещё голландская. Они бы её совсем погубили, если б не я.

— Как погубили?

— Да для похорон, — отвечала женщина со смехом, — кто-то уже хотел надеть на него, да я не дала. Бумажная так же хороша для него.

Скруг с ужасом вслушался в этот разговор.

— Ха-ха-ха, — продолжала женщина, когда деньги были также отсчитаны. – Недаром же он разогнал от себя всех родных и друзей, пока был жив, нам же пригодился, когда умер.

— Дух, сказал Скруг, дрожа всем телом, — я хорошо вижу, что и меня ожидала та же судьба… моя жизнь вела туда!.. Но Боже мой, что это ещё? – и он отошёл несколько шагов назад в ужасе.

Сцена  переменилась: он стоял возле постели, на которой лежало под покрывалом в лохмотьях холодное, недвижимое что-то, которое довольно говорило о себе, хотя и было безмолвно. Комната была очень темна, и как ни всматривался Скруг по какому-то странному влечению любопытства, но не мог разглядеть её. Слабый свет из окна падал прямо на постель, и на ней лежал всеми заброшенный, ограбленный, никем не оплаканный труп этого человека… Никто, хотя бы из христианского милосердия, если не любви, не сторожил его и никто не творил над ним молитвы.

Скруг взглянул на призрака: его неподвижная рука указывала на голову. Покрывало было так небрежно накинуто, что малейшим движением пальца можно было поднять его и открыть лицо, но его рука была бессильна подняться.

И он подумал: если бы этот человек встал теперь, какая была бы его первая мысль и забота? Деньги, и опять деньги, и грызущая зависть к другому, более наделённому. Но к чему же вы привели его, жадность богатства и отсутствие всеблагословляюшей любви? И он лежит теперь один в пустом, мрачном доме, и нет никого, кто бы мог помянуть его добром и, хотя бы в память одного доброго слова, принести ему свою любовь и участие в эту последнюю торжественную минуту нашего мутного скоропреходящего века.

— Дух, — сказал он, — это место наводит ужас. Я не забуду его урока. Верь мне. Идём же. Но Дух продолжал указывать недвижимо пальцем.

— Я понимаю тебя, — отвечал Скруг, — я давно думал, но рука не движется и не слушает мысли.

Дух снова посмотрел на него.

— Покажи мне другую, оплакиваемую смерть, — сказал Скруг, — чтобы мне лучше понять все благословения иной жизни.

С этим словом они внезапно очутились в знакомом нам жилище Кричева, где они нашли жену его и детей, сидящими вокруг топившейся печки. Всё было тихо, очень тихо; маленькие, обыкновенно столько шумевшие дети, сидели неподвижно в одном углу и смотрели пристально на Петрушку, который держал в руках книгу. Мать и дочери были заняты шитьём.

… И приял отрока, и поставил его посреди их…

Откуда же послышались эти слова Скругу? Не могли же они присниться ему; должно быть, что Петруша прочёл их, когда они переступали порог; но отчего же он остановился и не продолжал дальше?

Мать положила свою работу на стол и закрыла лицо руками.

— У меня глаза начинают болеть от работы при свечах, — сказала она, желая скрыть слёзы от детей.

Нет, не глаза болели у тебя, бедная мать! – а эти слова напомнили тебе про твоего бедного Стёпу, которого Богу угодно было взять от вас!

— Им лучше теперь, — продолжала она, отнимая руку от глаз, — но я ни за что бы не хотела, чтобы ваш отец это заметил; а ему скоро прийти домой, уже время. – И она принялась за работу.

— Да, уже время, — отвечал Петруша, закрывая книгу. – Но мне кажется, матушка, что в эти последние дни он ходит тише обыкновенного.

Несколько минут продолжалось молчание. Наконец, приободрившись, она сказала весёлым, хотя и не раз дрогнувшим голосом:

— Однако ж я хорошо помню, что он ещё недавно хаживал и очень скоро, да ещё с Стёпой на руках.

— Как же не помнить! – закричал Петруша, а за ним и другие дети.

— Но он был такой лёгонький, — продолжала она, снова наклонившись к своей работе, — отец так любил его, что ему не тяжко было носить его.

Она пошла навстречу отцу, дети бросились тоже, а двое маленьких взлетели к нему на колени и обняли его ручонками. Он был очень весел с детьми и хвалил лежавшую на столе работу жены и дочерей. Но когда они сказали, что к воскресенью эта работа будет кончена, при слове «воскресенье» лицо его снова помрачилось.

— Да, в воскресенье, — продолжал он, — не забудем пойти на его зелёную могилку; мы часто будем ходить к нему, не правда ли? Я ему обещал, что приду в воскресенье. Мой бедный маленький Стёпа!

И он не выдержал дольше, и слёзы ручьями покатились из глаз, и он вышел в другую комнату рядом, где ещё стояла в углу маленькая пустая кроватка, и заметно было, что ещё недавно покоилась в ней, на этих подушках, чья-то маленькая головка.

И долго-долго он стоял над нею, скрестив руки и в тихой молитве, пока успокоил душевное волнение и снова помирился с небом, которое отняло у него его любимого маленького Стёпу. Он воротился к своим, и они долго ещё толковали между собой в семейном кругу. Отец рассказывал про необыкновенную благосклонность племянника господина Скруга, которого едва раз только видел и который встретив их на улице и заметив, что он что-то невесел, спросил его, что случилось с ним.

— Тут я рассказал ему своё горе, а он сказал мне: «От души мне жаль вас, господин Кричев, и от души жаль вашу добрую жену», — а как уж он про тебя узнал, между прочим, — уж, право, не знаю.

— Что я добрая жена?

— Надеюсь, что это всякий знает, — заметил Петруша.

— Очень ловко замечено, моё дитя, — сказал Кричев. – Надеюсь, что да. И вот он мне дал свой адрес, говоря, что «если только могу чем-нибудь быть вам полезен, вы меня вспомните, пожалуйста же, заверните как-нибудь». И не то, чтобы он многое мог сделать для нас, но всё это было сказано от такого доброго сердца, что, право, нельзя было не порадоваться. Словно он знал бедного Стёпу и вместе с нами жалел о нем.

— Я уверена, что он добрая жена.

— Да, а если бы ты ещё видела его и с ним говорила. И совсем не мудрено, что найду через него другое место, получше, для Петруши.

— Петруша будет скоро уже сам по себе у кого-нибудь в подмастерьях, — сказала одна из девочек, — и важным человеком.

— Будет ли это или не будет, — продолжал отец, — но я уверен, что кому бы из нас ни пришлось расставаться, ни один никогда не забудет бедного Стёпу. Не так ли дети? Это ведь было наше первое расставание…

— Нет, никогда! – кричали все в один голос.

— Верю вам, — продолжал отец, — и уверен, что пока мы будем помнить, как кроток и терпелив он бывал всегда, несмотря на страдания, которые ему посылал Господь, и как ни мал он был взят от нас, — между нами не будет никогда вражды и ссоры, ибо это значило бы забыть бедного Стёпу и изменить его памяти.

— Нет, нет, никогда! – кричали снова все в один голос.

— Итак, я снова счастлив, дети, если вы мне обещаете, что Стёпа, хотя и взятый от нам, будет всегда жить с вами памятью своей любви и кротости.

И с этими словами все бросились к отцу, чтобы обнять его: и мать, и дочери, и Петруша, и маленькие дети…

Бедный Стёпа, ты умер ещё ребёнком и не мог ещё ничего сделать: ни дурного, ни хорошего, но ты был всегда любящ и кроток, и ты оставил за собой в твоём тесном кружку благословение любви и кротости! И этого довольно. Видно, что душа твоя была одна из избранных у Господа Бога!

— Дух, — сказал Скруг, — я чувствую, что нам скоро расстаться, скажи же, кто тот покойник?

Но Дух продолжал идти далее.

— Это мой дом, — сказал Скруг, когда они проходили мимо. – Покажи мне, что будет со мною?

Дух остановился, но показал рукою в другую сторону.

— Дом мой вон где, — вскрикнул Скруг, — зачем же ты указываешь в другую сторону?

Но неумолимый указательный палец оставался недвижим, и вот они очутились за городом, на кладбище. Дух остановился между гробниц, на кладбище. Дух остановился между гробниц и указывал на одну из них. Скруг следовал за ним, дрожа всем телом. Призрак, казалось, остался тот же, но его походка получила новую страшную торжественность.

— Прежде чем я подойду ближе к этому камню, сказал Скруг, — отвечай мне одно: все эти тени – то ли, чему непреложно быть, или только то, что быть может? Дела человека приводят его неизбежно к известному концу. Но если он изменит свои дела? Так ли?

Но Дух оставался по-прежнему недвижим и указывал пальцем на гробницу. Скруг подполз к ней, дрожа всем телом, и, следуя за пальцем, прочёл на заброшенном камне следующую надпись: Пётр Скруг.

— Так этот покойник, лежавший на постели, был я?.. – вскричал он и упал на колени.

Дух тихо повёл пальцем на него и потом от него к гробнице.

— Нет, Дух, нет! – Но Дух по-прежнему недвижимо указывал на камень. – Дух! – вскричал он, цепляясь за его саван, — выслушай меня: я больше не тот человек, что был, и я не буду больше тем, к чему вела меня моя грешная жизнь. И к чему было давать мне твой строгий урок, если для меня нет больше спасения?

И в первый раз рука Духа задрожала.

— Добрый Дух, — продолжал он, пав ниц перед ним, — я знаю, что твоё сердце говорит за меня. Обещай же мне, что я могу ещё изменить эти тени, изменив свою жизнь.

Рука Духа дрожала.

— Я буду, обещаю тебе, строго соблюдать все праздники и от всей души воздавать всю должную честь Светлому Христову Воскресению! Я отдам свою жизнь, чтобы сделать, по мере сил моих, вечное Светлое Воскресение для моих страждущих братий! Я буду жить вами, настоящее, прошедшее и будущее, ибо каждый из вас, благодетельные Духи, открыл мне новое, неведомое мною дотоле Божие благословение в жизни; и уроки всех вас, благодетельные Духи, осветят и поведут за собой остаток моих дней на искупление всего, что доселе прожито мною в слепоте души и разума. О скажи мне, что я могу ещё смыть с человеческого будущего тот страшный конец, к которому вела меня моя грешная, слепая жизнь!

И в своём отчаянии он схватил за руку призрака. Призрак хотел освободиться, но тот судорожно держал её… Между ними завязалась борьба.

И он проснулся, стоя на коленях, с поникшей головой и с тёплой, ещё не остывшей молитвой на устах, чтобы небо сжалилось над его грешной душою и благословило её на подвиг новой возрожденной жизни…

Глава 5

и последняя

И действительно, он стоял на коленях и на своей же постели. Кровать была та же и комната та же, и, благодаря Бога, время ещё его, и будущее в его власти.

— Я начну новую жизнь и искуплю прошлую! – кричал Скруг впросонках и вскакивая. – Благодетельные Духи: прошедшее и настоящее, и ты, грозная тень будущего, — ты осенишь и поведёшь за собой моё живое будущее на исправление моей грешной, заранее схоронившей себя души. О Марлев! Мне никогда не забыть твоей услуги! И Светлое Воскресение, над которым я ещё недавно так издевался, как мне не благодарить и не благословлять Тебя! На коленях благодарю вас, Марлев и Светлое Воскресение!

Всё это он говорил дрожащим голосом, всхлипывая и прерываясь на каждом слове… в каком-то странном полусне, в каком-то отрешённом состоянии духа, равно принадлежащем этому и тому миру. Он, казалось, продолжал наяву и с открытыми глазами свой прежний сон, — был не в силах освободиться от его оглушающих впечатлений и очнуться на мир действительный, хотя глаза его и были открыты…

Во время борьбы своей с Духом он горько и долго рыдал, и его лицо было ещё в слезах. И как странно было видеть эти слёзы на этом огрубелом лице… Но с каждой новой крупной слезой, тяжело и тихо катившейся из непривычных глаз, грудь его дышала вольнее; казалось, отлегала от неё хотя частица её давившего бремени… и словно небесная роса ниспадала в его отягчённую душу. И каждая слеза эта оставляла за собой не очерствелом лице дотоле не замеченную светлую черту, приветливую и улыбающуюся всему дольнему Божиему миру, как будто смывая и унося с собою грубую кору, в которую одела эти черты привычка душевного холода.

Он обвёл глазами постель и занавесь и радостно вскрикнул: «Нет, благодаря Бога, я ещё не покойник, занавесь и одеяло ещё целы, — и он судорожно схватился за них. – И я сам ещё живу и дышу! Тени будущего! Вы ещё можете быть рассеяны, как грозовые тучи уходят с нашего северного неба, рассеянные другим подувшим ветром, из другого, более счастливого, благословенного края. Да, сердце не обманет, не обманет вера в благость Провидения, которое спасает человека с краю пропасти, когда есть ещё для души его хотя одна светлая, чистая минута, которая даст ей крылья…»

Он до того был взволнован, до того был полон всяких боровшихся в нём добрых чувств и намерений и горел нетерпеньем исполнить их и обновить себя, что насилу находил голос для своих слов и мыслей.

И он ещё долго оставался недвижим на коленях, склонив голову и скрестив руки, казалось, в тихой душевной молитве, а слёзы продолжали одна за одной тихо катиться и падать у ног его… Наконец он поднял голову: солнце полными праздничными лучами ударяло в окно – и возвратило его в мир действительный.

— Прочь, тяжёлые думы, — сказал он и тряхнул волосами на голове, — благодаря Небу, я теперь уже другой человек… — Но на этом слове он остановился… — Другой человек, но где же твоё оправдание? И разве не при тебе ещё тяжёлая вереница той цепи, которую ты ковал себе год за годом?.. Но будущее ещё в моих руках!.. О!.. Как должен же я дорожить его каждым мгновением, чтобы смыть с себя  своё прошлое! – И с этими словами он судорожно вскочил.

— Право, не знаю, что с собой делать, — наконец вскрикнул он и засмеялся в то же время, и выделывал из себя настоящего Лаокоона[1], когда принялся второпях натягивать на ноги длинные чулки т завязывал на спине свою фуфайку.

— Право, голова у меня так и кружится, как у пьяницы; я чувствую себя лёгким, как будто пёрышко, счастливым, как будто в раю, и весел, как школьный мальчишка! Христос же воскрес всем и каждому, кто бы ни был. Христос Воскресе!

И он подпрыгивал, сидя и ворочаясь на постели так, что доски под ним трещали и крякали, и во всё это время, сам не замечая того, продолжал возиться с своим платьем: то вывернет его наизнанку, то наденет зад наперёд, то забросит в угол и потом ищет, сам не зная, что делает… Наконец, он выскочил в другую комнату и остановился.

— А вот и дверь, в которую вошёл Марлев, вот угол, где стоял Дух настоящего, а вот окошко, в которое я смотрел на летавшие тени, — и всё это правда, всё это было – ха-ха-ха, — и он захохотал изо всей своей мочи, так что самые губы, казалось, удивились такому сильному непривычному движении. – Я не знаю, какое сегодня число в месяце и какой день в неделе! – вскричал он. – Кто знает, сколько я пробыл в мире Духов; я ничего не знаю, я совершенный младенец; впрочем, и не беда! Не лучше ли для меня стать вовсе ребёнком и начать жизнь сызнова? Ха-ха-ха!

Но вдруг он был прерван в своих восторгах звоном во все колокола, которые громко и радостно гудели над городом: «Бим-бом-бом! Дон-дон!» Чудо! Право, чудо!

И  он побежал к окошку, отворил его и высунул голову. Нету больше тумана, всё так светло и солнечно, светлый праздничный день и здоровый проникающий холод.

И он сошёл вниз, отворил дверь и стал на крыльце дожидаться лавочника. Пока он тут стоял и дожидался, нечаянно ему бросился в глаза старинный резной замок у двери.

— Я буду любить и благословлять тебя во весь остаток моей жизни, — говорил себе Скруг, поглаживая его рукою. – Право, чудесный замок, замок, каких нет! И когда вгляжусь в него, точно плут мне улыбается, и с такой честной улыбкой! Да, Христос Воскресе, братцы, — и он весело похристосовался с лавочником и с уличным мальчишкой.

Надо было видеть довольную улыбку, с которой он сказал это. Когда он взбежал наверх и уселся в большое кресло, чтобы отдохнуть, его лицо ещё более теперь нелёгкой задачей, потому что рука продолжала дрожать у него.

Наконец, его туалет был кончен. Он нарядился в своё лучшее платье и вышел на улицу. Отовсюду так и валили толпы народа, и Скруг расхаживал между ними с такой весёлой, сладкой улыбкой, казался так счастлив, так приветливо смотрел – только что не в глаза каждому, что несколько человек, совершенно незнакомых ему, повстречавшись с ним, говорили ему: «Не правда ли, какое славное утро! Христос Воскресе!» — и он отвечал им: «Воистину Воскресе!» — весело христосовался. И много лет спустя Скруг ещё любил повторять, что изо всех радостных звуков, которые только он запомнил в свою жизнь, не было для него радостнее, как этот первый, невольный, казалось, ничем не вызванный привет от людей, его братии, его просветлевшей душе, которая, казалось, так и рвалась наружу после долгого плена её прежнего, чёрствого, её притуплявшего существования.

Он недалеко отошёл, когда ему повстречался толстый господин, который накануне заходил в его контору с разными благотворительными предложениями и даже не знал, входя к нему, Скруг он или Марлев. Сердце в нём вжалось при одной мысли, каким взглядом его встретит этот почтенный благотворительный господин, но он знал теперь прямую дорогу, которая лежит перед ним, и он не свернул в сторону.

Он ускорил шаг и, взяв толстого господина за обе руки, сказал ему:

— Что, как вы? Надеюсь, что вы вчера успели. Да что же! Христос Воскресе!

— Господин Скруг?

— Да, Скруг! Это моё имя, и я боюсь, что оно не совсем приятно звучит вам, но позвольте извиниться и будьте так добры… — И с этими словами он шепнул ему что-то на ухо.

— Как! – вскричал толстый господин от удивления. – Да что вы шутите, мой любезнейший господин Скруг?

— Как вам угодно, — отвечал Скруг, — но что до меня, то ни полушки меньше. И не удивляйтесь этому, я тут плачу зараз свой старый долг за много, много лет и счёл, разумеется, и следующие проценты. Так что же, надеюсь, вы не отказываетесь.

— Мой добрый господин Скруг, — отвечал ему его новый приятель и дружески жал ему руку, — право, я не знаю, чем отвечать вам на ваше великоду…

— Пожалуйста, будет! Что до этого! – прервал Скруг. – Только заходите ко мне в контору за векселями. Надеюсь, что вы посетите меня, хоть завтра?

— Непременно – ждите меня!

— Очень, очень вам обязан и благодарю вас, — и они снова пожали друг другу руки.

И долго он в раздумье бродил по улицам, без цели и куда глаза глядят, но странно: хотя он был погружен в себя, может быть, более, чем когда-либо, никогда и никакая прогулка ещё не доставляла ему такого удовольствия; столько ему было нового в том, что он видал ежедневно и чего доселе не умел видеть. Наткнувшись на маленького, спешившего куда-то мальчика, он останавливался, гладил его по головке и христосовался с ним красным яичком. Он не пропустил ни одного нищего, чтобы не остановиться и с вниманием не расспросить его и не наградить его щедрою рукою для праздника, смотря по нужде каждого. Всё, казалось, улыбалось ему: люди, улицы, дома… — всё казалось по-прежнему, и ничто не могло же так измениться с вчерашнего дня, хотя сегодня и было Светлое Воскресение? Разве он не запомнил за свою жизнь десятки таких же Светлых Воскресений, как самое, бывало, несносное для него время, ибо оно прерывало привычный ход и плавное, ничем не нарушаемое течение его жизни и занятий… Но это от того, что его душа теперь несла в себе светлую радушную улыбку и кроткое любящее чувство ко всему, что только дышит и движет в великом Божием мире.

Между тем он, как-то невольно и почти сам не зная того, всё это время приближался к улице, на которой жил его племянник, и вот, наконец, он в нескольких шагах от его дома. Не раз он повернулся взад и вперёд вокруг двери, пока собрался с духом, чтобы подойти и позвенеть в колокольчик.

— Дома барин? – спросил он, когда ему отворили дверь.

— Дома-с, прикажете доложить?

— Нет, незачем: мы с ним хорошие приятели, я взойду и без докладу.

И с этими словами, не дожидаясь долее, он взбежал на лестницу и, повернув замком в столовую, легонько растворил дверь и заглянул в неё.

Хозяин и хозяйка стояли возле накрытого стола и распоряжались какими-то новыми приготовлениями к праздничному обеду. Известно, что молодые хозяева и хозяйки всегда очень заботятся, чтобы всё у них было хорошо и в порядке.

— Христос Воскресе, Дмитрий! – закричал Скруг, растворяя дверь и входя.

Надо представить себе всё удивление его племянника и племянницы при таком неожиданном появлении.

— Как, это вы, дядюшка?

— Да, это я вам старый дядюшка Скруг, и пришёл к вам отобедать для праздника, если только вы меня примете… Но позвольте прежде всего с вами похристосоваться, мои дети, как следует для праздника.

И они дружески обнялись, дядя и племянник, и три раза чмокнулись так, что раздалось на всю комнату. И весёлый племянник уже начинал хохотать по-прежнему, на радостях… и расхохотался ещё больше, когда пришёл черёд христосоваться его молоденькой жене, которая при этом вся покраснела и смешалась…

Но вот начали съезжаться гости, вот и толстая кузина, уже в летах, которая столько хохотала, и старая тётушка в длинной шали. Скруг узнал все лица и со всеми тотчас же познакомился, а с иными успел даже почти подружиться, так всё было просто, весело, радостно, ни в ком ни одной задней мысли на другого… И вот после обеда была та же музыка, и фанты, и жмурки, и он чувствовал, кажется, минуту, когда бы, казалось, начаться тем же разговорам про него и той же загадке «Скру-у-у-г», — как действительно и было бы, если бы он своим неожиданным присутствием заранее не оправдал себя и не отвёл непременно текущую известным течением реку времени… И он невольно вздрагивал и едва переводил дыхание в такую минуту…

На следующее утро он был уже, как можно раньше, в конторе. И как уж он торопился, чтобы только прийти первому и поймать врасплох Кричева!

Вот бьёт девять, а Кричева ещё нет; ещё четверть, три четверти, — а его всё ещё нет. Скруг нарочно стал у двери, чтобы видеть, как будет подходить Кричев.

Увидав своего грозного хозяина, он уже заранее снял шапку и начал заворачивать рукава, чтобы приготовиться к письму, вынул перо и в одну минуту уже сидел за столом, как будто надеялся нагнать потерянные три четверти часа и этим умилостивить Скруга.

— А! – закричал Скруг своим прежним сердитым голосом, насколько он только мог под него подделаться. – Что это значит, что Вы так опоздали?

— Да, я опоздал немного, извините.

— Всё извинять, — проговорил суровым голосом Скруг. – Извольте-ка подойти ко мне, сударь, поближе.

— Это только раз случилось в году и больше не повториться, вчера было Светлое Воскресение…

— А я вот что скажу тебе, братец, — продолжал Скруг, — что я больше терпеть этого не намерен, а потому… и с этими словами он вскочил со стула и ударил Кричева по плечу, — я намерен прибавить Вам жалованье, сударь!

Кричев весь затрясся и начал понемногу отодвигаться к двери, думая, что ему скоро придётся кричать: «Караул!»

— Ну так Христос Воскресе, Федя! – сказал Скруг, ударил его снова по плечу, и с таким весёлым, улыбающимся лицом, что нельзя было больше сомневаться в истине его добрых намерений. – Христос же Воскрес, мой добрый товарищ, — и с этими словами он обнял ещё стоявшего в некотором недоумении Кричева. – Я удвою тебе твоё жалованье и сумею поддержать твою семью; приходи сегодня же отобедать ко мне, и мы вместе перетолкуем о твоих делах. Да разведи-ка огонь побольше и вели привезти дров ещё воза два.

Скруг сдержал своё слово: он исполнил обещанное, и ещё больше, чем обещал. О маленьком Стёпе мы не знаем хорошенько, остался ли он в живых или нет, но рассказывают некоторые, что Скруг был для него вторым отцом. И он стал хорошим родным, хорошим другом, добрым хозяином, добрым знакомым и добрым человеком, каких только поискать на белом свете. Иные подсмеивали его, видя в нём такую странную перемену; но он оставлял их смеяться и не обращал большого внимания. Он знал, что нет той истины и того добра на свете, над которым не нашлись бы люди, чтобы посмеяться; он знал, что такие люди и без того насмеют себе морщины под глазами и у подбородка, и он не прибавит им ни одной морщинки больше. Сам же он выучился зато доброму открытому смеху, который никогда заранее не состарит ничьего лица и не оставит на нём никакого недоброго следа, и сама душа в нём выучилась светло и весело глядеть и улыбаться всему великому Божиему миру, — а это всё, что можно пожелать и каждому из нас.

Он больше не водился с Духами по Светлым Воскресениям. Но про него зато все говорили, что никто не умел быть так весел и счастлив в Светлое Воскресение, как он, что никто не умел так хорошо праздновать его, с таким любящим вниманием и так много делать добра и помогать своему ближнему… с той любовью и кротостию христианина, которые требуют, чтобы не ведала наша левая, что подаёт правая…

Дай-то Бог, чтобы и про каждого из нас мог всякий тоже сказать, что сумеем и мы сделать из каждого Божиего дня Светлое Воскресение каждому последнему из наших страждущих братий – когда нас только не призовёт к нему его строгая нужда… Помните, дал же когда-то такое обещание в своём добродетельном порыве Скруг своему Духу будущего и, как слышно, по мере сил и возможности, сдержал слово. Да обещает то же и каждый из нас тому душевному Ангелу-хранителю, которого он избрал для своего будущего! И да благословит нас на такой подвиг всей жизни Господь наш, всех нас и каждого, большого и малого, — как то, помните, раз сказал маленький Стёпа.

 1844


[1] Известная древнегреческая скульптура (ок. 50 г. до н.э.)

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *