Болеславский

Лев Ионович Болеславский

* * *

Въезжал в столицу среди рук воздетых,
Отверстых ртов, завороженных глаз,
И под ноги Ему народ, теснясь,
Бросал охапки финиковых веток.

Маша платками шли, в лицо дышали,
И ослик, на котором ехал Он,
Подрагивал под шум со всех сторон,
Косился, нервно прядая ушами.

«Се, Царь грядет! – кричали. – Сын Давидов!
Осанна в вышних! Славу сотворим!”
Плащи, туники стлали перед Ним!
А Он молчал, тоски своей не выдав.

Лишь в глуби глаз таилась сиротливость:
«Забыли ваши души о пути,
Зародышами зреют во плоти,
Как люди вы еще не сотворились…

Мессию ждете, а когда приходит,
Встречаете как нового царя,
По-рабьи власть одну боготворя,
Привычка к власти – у людей в природе.

Привыкли, что всегда ведет их кто-то,
Всю жизнь решает, думает за них…”
Он улицею ехал напрямик,
Распахивались двери и ворота.

О, как они желают рая быстро!
Что Божество – подай им волшебство!
Кругом глядят из окон на Него
Не в жажде правды, а из любопытства.

Увидел: девочка идет сторонкой,
Приблизилась, погладила осла,
Опреснока кусок ему дала,
И тот лизнул ладошку ей тихонько.

Дитя! В нем нет слепого подчиненья.
Оно свободно! Только на пути
Иных все больше… Души их спасти
Он шел, предвидя все свои мученья.

А краски пасхи, а лучи нисана
Ложились влажно, словно акварель,
На храм, на Силоамскую купель,
На холм Голгофы, проступивший странно.

День раскрывал горячие объятья,
Весь в тонком аромате от садов,
И оставалось (Отче, Я готов!)
Всего пять суток до Его распятья.

* * *

Еще не отхлебнул глотка
Вина, садясь за стол печально,
И ангца не вкусил пока
На тайной вечере пасхальной.

Опреснок не макнул еще
В густой, из смокв и яблок, соус,
А уж услышал: горячо
Апостолы шумели, ссорясь.

Кто первый? Кто из нас второй?
Кто третий, кто из нас последний?..
Он встал и молча из передней
Внес умывальницу с водой.

Склоняясь перед каждым, сам,
Перепоясан лентионом,
Стал ноги мыть ученикам,
Растерянным и изумленным.

А их стопы в земле, дерьме,
В грязи, что комьями налипла.
Мыл и Матфею, и Фоме,
Варфоломею и Филиппу.

Мыл, лентионом отирал.
Усердно ноги мыл Иуде.
И про себя лишь повторял:
Как на земле тщеславны люди…

Живут гордынею, хотят
Не просто выше стать, а выше
Других. Не видит брата брат,
Лишь самость собственную слыша.

Грустил в раздумье горьком том
И на вопрос Петра-Симона
Ответствовал: «Поймешь потом,
Что делаю я здесь сегодня.

Коль говорите обо Мне
Как о Наставнике и Боге,
То, как и Я, о всяком дне
Умойте вы друг другу ноги.

Нельзя унизиться, служа
Другому. Самость, вами правя,
Мир разъедает, точно ржа,
Вражда людская – от тщеславья.

Вам говорю: храните свет!
Пусть первый будет как последний.
Униженного в мире нет –
Во всяком – Бог с любовью светлой.

Даю вам заповедь навек:
Как Я, Господь ваш и Учитель,
Вас возлюбил, любите всех,
Как Я, друг друга возлюбите!”

прослушать прослушать в авторском исполнении

Аудиозапись: Adobe Flash Player (версия 9 или выше) требуется для воспроизведения этой аудиозаписи. Скачать последнюю версию здесь. К тому же, в Вашем браузере должен быть включен JavaScript.

* * *

Звезда над Гефсиманским садом
Кровавой стигмой запеклась.
С Кедрона веяло прохладой
Сюда, где Он скорбел, молясь.

Горе возвел с тоскою очи
И больше Человек, чем Бог,
Шептал: «Отец мой, Авва Отче,
Среди людей Я одинок.

Здесь за любовь насмешкой платят,
За добрые деянья – мстят.
Вот-вот озлобленною ратью
Ворвутся в Гефсиманский сад.

Здесь, мужество свое растратив,
Ученики мои в ночи
Спасаясь, разбегутся в страхе,
Завидев копья и мечи.

Отец мой! Господи! Могу ли
На них надеяться, когда
И лучшие сейчас уснули,
Меж тем как близится беда?

Я их будил, но снова, снова
Одолевает дрема их.
Заснувших не пробудит слово,
А только Мой предсмертный крик.

Я знаю, не успеет кочет
Пропеть осанну свету дня,
Трусливо Петр опустит очи,
Отрекшись трижды от Меня.

Один останусь в скорби, в боли,
Не понят миром, проклят им –
За свет Мой, за добро с любовью
Распнет Меня с усердьем злым.

За что, за что Мне в час горчайший
Такой, в страданиях, конец?
Верховной волей эту чашу
Ты мимо пронеси, Отец!

Но да свершится по желанью
Не Моему, а Твоему!
Готовый к жертве и закланью,
Я чашу смертную приму”.

Он ждал ответа терпеливо…
Нисана ночь над головой
Плыла, вся в запахах оливы,
Аниса, мяты луговой.

И чем прекрасней ночь всходила
В очаровании земном,
Тем горестней прощанье было,
И сердце разрывалось в Нем.

прослушать в авторском исполнении

Аудиозапись: Adobe Flash Player (версия 9 или выше) требуется для воспроизведения этой аудиозаписи. Скачать последнюю версию здесь. К тому же, в Вашем браузере должен быть включен JavaScript.

* * *

Пока в ночи молился Он,
Дремоты сладостная сила
Учеников его свалила
В траву. И каждый видел сон:

Стояли, заслонив Его,
Стеснились с воспаленным взглядом
Перед нагрянувшим отрядом
И не боялись ничего.

И вышел Иоанн вперед:
«Не надобно кровопролитья, –
Сказал. – Я Иисус. Я Тот,
Кого вы ищите. Берите!”

Иуда вздрогнул, изумясь,
Приблизился с улыбкой странной,
Сказал, целуя Иоанна:
«Сей Иисус”. И в тот же час –

Был схвачен стражей Иоанн!
И отдал жизнь свою во Имя
И вместе с муками своими
Понес на крест святой обман.

«Я спас Его, – шептал, – я спас!”
Но что это? Как будто свыше:
«Дух бодр, плоть немощна, – услышал. –
Не спи же! Бди со Мной хоть час!”

Учитель, наклонясь над ним,
Стоял с нездешними очами,
И небо заслонял в печали
Волос качающийся дым.

А в то же время тот же сон
Был дан Петру, был дан Матфею,
Иакову, Варфоломею,
Был Богом каждому внушен.

И каждый, подавляя стон,
На жертву шел, спасал отважно
Христа, и становился каждый,
Взойдя на крест, самим Христом.

Но слышали сквозь сон слова:
«Восстаньте и со Мной идите.
Час пробил!” – говорил Учитель.
И встали разом. Но едва

Заслышали оружья звон,
Дрекольев стук со всех сторон,
Шаги врагов в растущем гуле,
Вдруг каждый позабыл свой сон.
Там – жили, а теперь – заснули.

* * *

Здесь от всего, что творю, веет концом.
Скоро Я дверь отворю, встречусь с Отцом.

Что Я, на Землю пришед, людям принес?
Свет? Отчего же сей свет в них не возрос?

Зреет вражда меж людьми. Разве поднесь
Мало давал им любви, дара небес?

Всей не исполнил своей миссии… Тьмы
Войско покуда сильней, правит людьми.

Я ухожу. Но люблю слабых, их всех.
С неба любовь им пошлю, милость навек.

Плоти отброшен покров. Рвусь из колец.
Много ли нужно мне слов? Семь, наконец.

Тихо скажу на краю грешной Земли:
«Отче, Мой дух предаю в руки Твои!”

* * *

Обдав багрянцем небосклон,
Лучи текли, тревожно медля,
На крытые коринфской медью
Оплечья мраморных колонн,

На двор, забитый солдатней,
Галдящей в игрище веселом,
На плитах каменного пола,
Где прыгал кубик костяной,

На приготовленный с утра
Для кашеваров терн колючий,
Вблизи костра лежащий кучей
В углу двора… Меж тем – игра!

Кому «базиликусом” быть?
Кого по жребию для чести
Оденут в плащ из красной шерсти,
Чтоб осмеять, затем убить?

Уж не тебя ли, Эвриал?
У новичка-легионера
Лицо от ужаса горело.
Проклятый жребий! Я пропал!

Как вдруг увидел: от ворот
Под стражею лифостротона
В хитоне рваном осужденный
Через преторию идет.

О, я спасен! Взамен меня
Вот кто на роль «царя” годится!
И вмиг надела багряницу
На Иисуса солдатня.

Пришпорив свой азарт и злость,
Сплела венок ему проворно
Из двух колючих веток терна,
Дала, как скипетр, в руку трость.

«Возрадуйся, наш славный Царь!”
Орала, и в лицо плевала,
И била в кровь. А Эвриалу
Внушала: посильней ударь!

И тот, кто был спасен, Того,
Кто спас его, хлестал, стараясь,
И прятал в показную ярость
Свой стыд, и страх, и торжество.

А Иисус, клоня чело,
Шептал: «Отец! На белом свете
Быть человеком тяжело,
Здесь все живут под страхом смерти.

Рождает в людях этот страх
Бесстыдство, подлость и бесчестье.
Не сотвори, Отец Мой, мести,
Они больны. В их душах мрак”.

Стекала кровь из-под шипов,
Но через залитые очи
В ответ мучителям все кротче
Светилась лишь одна любовь.

А два Его ученика,
Таясь в толпе, дышали еле
И на позорище смотрели
Опасливо издалека.

прослушать в авторском исполнении

Аудиозапись: Adobe Flash Player (версия 9 или выше) требуется для воспроизведения этой аудиозаписи. Скачать последнюю версию здесь. К тому же, в Вашем браузере должен быть включен JavaScript.

         Симон Киринеянин

…И днесь, когда он стар, когда он царь
Воспоминаний – перед царством смерти,
В душе не отпылал, не отмерцал
Нисана день, печальнейший на свете.
Он возвращался с поля, от работ,
Кусты на винограднике окучив,
Как вдруг узрел: из городских ворот
Валит народ, подобно темной туче,
И Кто-то, весь измучен, крест несет.
С лугов, садов плыл мягкий аромат
Граната, мяты, лилии. Но резкий
Пот от толпы и ртов отверстых смрад
Перешибал его, а в перелеске
Влюбленных горлиц серебро рулад
Пугала медь команд и гама всплески.
Симон узнал страдальца: Иисус!
Тот брел, гонимый стражей, по дороге,
Ломило спину, подгибались ноги,
Шатал, давил невыносимый груз.
Шли стражники, шли книжники, сынки
Купцов, шел фарисей, шел алчный мытарь,
Шел вор и рядом ликтор именитый…
Но, Иисусе, где Твоя защита?
Попрятались Твои ученики.
По почве волочился низ креста,
И от него тянулась борозда,
И слезы женщин в борозду упали,
Как горстка зерен. И Симон в печали
С Ним поравнялся, скорбно сжав уста.
И возложил он на свое плечо
Тот крест громадный, напрягая силы.
А дерево, казалось, горячо, –
Жар плоти Иисусовой вместило.
Привычна тяжесть, мужику, ему.
А за Тебя я, Иисус, приму
И подыму, как перышко, и больше!
Но, Господи, приблизиться к холму,
Где палачи с гвоздями, – тяжко, Боже!
Он крест понес, одолевая муки,
Прирос к нему, с ним слился, и была
Такая общность, что казались руки
Ветвями от высокого ствола.
А кто-то из толпы, не разобрав,
Его уже за Иисуса принял:
Те на Него обрушивали брань,
А те о Нем рыдали, как о Сыне.
Казалось, что с плеча не снять креста, –
Вдавился в кости и оставил мету…
О Господи, и ныне, сквозь лета,
Болит плечо и ношу помнит эту.
Что ни таскал потом, ни поднимал,
Все легче было: камень и металл.
Неся свой крест в терпенье бесконечно,
Он понял: нет тяжеле ничего,
Чем путь Господень, тяжкий крест Его,
И часть той ноши на Симоне вечно.
Пахал ли, сеял, а казалось, он
Несет, несет ту ношу испокон,
Не в силах и не смея с ней расстаться.
На всех пространствах и во временах
Тяжелый крест лежит на раменах
Его судьбы и участи крестьянской.
И чудится ему в который раз,
Что это он, мужик, идет на казнь.
Вот-вот распнут, растопчут, не жалея.
А путь все не кончается, и он
Крест этот тащит, тащит, потрясен,
А крест все тяжелее, тяжелее…

* * *

Когда споткнулся Ты, мой Бог,
Под тяжестью креста Голгофского,
Не я нести его помог, –
Я был в другом столетье, Господи.

Когда в озлобленной толпе
Один Ты ник в сердечном голоде,
Не я отер лицо Тебе, –
Я был в другой стране и городе.

Но Ты, мой Боже, на Земле
Сам отыскал в глухой норе меня,
И сам сошел с креста ко мне,
Чтобы в одном мы были времени.

И сам отер мне в этот миг
Лицо от грязи и от горести,
И тяжесть ста грехов моих
Сам на себя взвалил Ты, Господи.

Прослушать в авторском исполнении

Аудиозапись: Adobe Flash Player (версия 9 или выше) требуется для воспроизведения этой аудиозаписи. Скачать последнюю версию здесь. К тому же, в Вашем браузере должен быть включен JavaScript.

           Мать
(Четвертая станция)

Не умирают голоса умерших…
Здесь, на Дороге Скорби, у стены,
Твой голос, Матерь, средь веков кромешных,
Твои слова сквозь реквием слышны…

«Помедли, Сын, передохни немного,
Дай матери еще раз заглянуть
В Твои глаза! Скажи мне, ради Бога,
Зачем Ты выбрал на Голгофу путь?

Что видишь Ты за далью омертвелой?
Идешь один и знаешь все один.
Скажи, какое Ты задумал дело?
Наверно, очень важное, мой Сын?

Дай кровь сотру. На лбу колючки терна.
Попей – вот детский ковш твой голубой.
Но стражник зол. И Ты идешь покорно.
И я не поспеваю за Тобой.

Нет больше сил. Споткнулась я о камень.
Остановился Ты. Застыл на миг.
Но тут же поднял крепкими руками
Меня с земли Твой верный ученик.

Все тычат в меня пальцами, и с прахом
Торопится смешать Тебя толпа.
Поносит, обзывая с тайным страхом
Лже-машияхом, лже-царем Тебя.

Но вижу опечаленные лица,
Недоуменье веривших Тебе,
Все ждавших: чудо, чудо совершится!
Они уходят, отстают в толпе.

Я боль Твою своей стопою мерю.
А кто-то, знаю, и среди невзгод
Тебе поверил и в Тебя поверил
И с этой верой по Земле пойдет.

Их будет много, чтобы мир осилить.
Твой выдох долог, а их вдох – глубок.
Зовут Тебя Спасителем, Мессией,
А Сыном только я одна. Да Бог”.           

           Пилат

Очень чистые руки у Понтия.
Суд свершив, пообедать он может.
Но подмышки у Понтия потные:
Прокуратора что-то тревожит.

Иудеи его перевесили, –
Он же чист, справедлив. Не причем он.
Но пугали доносами кесарю.
Не причем он, а стал палачом он.

Взят Исус не его повелением,
И к гонениям он не причастен,
И не им обвинен Галилеянин,
Но противиться Понтий не властен.

То служители храма маститые
Понуждали его быть суровей.
«Я же очень желал отпустить Его,
Нет на мне Иисусовой крови”.

Он спокойно вздыхает. Но вскорости
Вновь вскипают в нем тихие муки,
Вновь твердит он: «Судил я по совести,
И чиста моя совесть, как руки”.

Что ж душе неуютно, и чем она
Недовольна, с собою же ссорясь?
Есть другая, иная, священная,
Неподвластная доводам Совесть.

В ней возмездие и воздаяние…
Грустно Понтию: как мы прекрасны,
Как честны, когда наши деяния
Не трудны нам и нам не опасны…

Благородства хватает на малое…
И не в силах Пилат, как ни жаждет,
Заглушить своей мыслью обманною
Голос, спрятанный в нем, как и в каждом.

И неясно пока прокуратору,
Не открылось еще для Пилата:
Это Бог, в глубине его спрятанный,
То Господь говорит в нем распятый.

       Петр

Не спится, не спится Петру, –
Лишь очи смежить он захочет,
Средь ночи кричит не к добру,
Как пена, всклокоченный кочет!

И Петр, не подняв своих век,
Лжет снова преддвернице некой:
«Неведом мне тот Человек,
Не знаю Того Человека”.

Он имени даже Его
Не хочет назвать из боязни,
И вновь разрывает родство
В канун Иисусовой казни.

Для клятв отверзает уста
И, снова лицо свое пряча,
Вдруг видит он очи Христа,
И горько он кается, плача.

Прости меня, Господи! Стыд –
На месте вчерашнего страха.
Простишь ли, но он не простит,
Он бьет мою душу с размаха!

Я был не пуглив. Потому
Встал встречь ненавистной ораве
И ухо отсек одному,
Поднявшему руку на Равви.

Но что же я после дрожал,
Но что же с собратьями разом,
Когда Тебя взяли, бежал,
Теряя и волю, и разум?

Не столько от страха за плоть,
Сколь от недостаточной веры
Тебя предаем мы, Господь,
В свои убегая пещеры.

Прости нас! Как часто, спеша,
Мы знания только вбираем,
Меж тем как закрыта душа, –
И душу теряем, теряем…

Была Твоя боль велика,
Но, верно, больней, Иисусе,
Узреть Тебе ученика,
Который отрекся и струсил.

Прости! Я ничтожней раба,
Позора вовек не избуду.
Отрекся я, предал Тебя.
Так чем же я лучше Иуды?

Прости меня, Равви! Нет сил!
О, сделай же так, чтоб средь ночи,
Как бешеный, не голосил,
Чтоб смолкнул безжалостный кочет!

И грустью смертельной грустя,
Петр молится. Мгла же густа,
А в ней – неотступные очи,
Печальные очи Христа,
И кочет кричит среди ночи!..

* * *

Молчащие в толпе кричащей:
«Распни Его!” – Он зрел и вас,
Сочувствующих, в хищной чаще
Плащей, туник, нещадных глаз.

Глядел, пока хватало мочи,
На вас, на вас, глядящих вниз,
Теперь сочувствующих молча,
Что прежде громко отреклись.

С креста, распятый темной силой,
Прощал убийцам, палачам.
Всем. И всего труднее было
Прощать сочувствующим. Вам.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *